бя сыном Бога, и было по вере его, и мастерские и гаражи, где он работал переполнялись теми, кто искал его учения и его прикосновения, а улицы поблизости - теми, кто жаждал лишь того, чтобы..
.. Но должно - тс! - молчать: дурак - кто все болтает. 1803 РЕКА И ЗЕРКАЛО За правду колкую, за истину святую, За сих враго..
Вы читаете «Письма 1859 года», страница 1 (прочитано 0%)
Гончаров Иван Александрович
1859
Я. П. ПОЛОНСКОМУ
Начало января 1859. Петербург
Напрасно Вы думаете, любезнейший Яков Петрович, что я уступлю А. И. Фрейгангу удовольствие подписать Аполлонову поэму: Вы не так поняли дело. Я еду к нему затем только, чтоб подписать поэму при нем, чтоб он не думал, что я тихонько беру от Вас статьи и подписываю. Я в таком только случае уступил бы ему право подписать, когда бы он настоятельно этого потребовал: но он добиваться этого не станет: не всё ли ему равно? Не предупредить мне его неловко: он может подумать, что и Вы, и я хотели нарочно избегнуть его. Словом, я хочу соблюсти обычную вежливость и некоторую осторожность, чтоб не подать повода и т.д. и т. д. и т. д. Часа через два поэма будет в типографии и подписана мною без всякого изменения.
Извините, что так мерзко пишу: я еще в постели, не хочется встать. Но лишь встану - и прямо к Фрейгангу.
Кланяюсь Вам, а Елене Васильевне - вдвое ниже.
Ваш Гончаров.
Утешьте главного Вашего редактора: еще ни один журнал не вышел.
В. П. БОТКИНУ
30 января 1859. Петербург
30 января.
Сейчас только получил я Ваше письмо, сладчайший Василий Петрович, и сейчас же посылаю Вам рекомендательное письмо к директору Кяхтинской т<амож>ни для Влад<имира> Петров<ича>. Я прилагаю и пакетик, чтобы Вы прежде прочитали, годится ли письмо; и если годится, то вложите в пакет, на котором есть и клей, чтоб закрыть его наглухо, без всякой печати. А если не годится, то напишите поскорей, что надо сказать в письме, и я пришлю другое (адрес мой в доме Устинова, а не Щербатова).
Видите, как мерзко пишу, не назовете сладкопевцем, что делать: некогда! Кругом я обложен корректурами, как катаплазмами, которые так и тянут все здоровые соки и взамен дают геморрой. А Вы-таки не можете не читать Обломова: что бы подождал до апреля! Тогда бы зорким оком обозрели всё разом и излили бы на меня - или яд, или мед - смотря по заслугам.
Тургеневская повесть делает фурор, начиная от дворцов до чиновничьих углов включительно. - Я всё непокоен, пока не кончится последняя часть в апреле, только тогда вздохну свободно, а вчера еще сдал всего вторую часть в печать: теперь ее оттискивают. Неожиданно выходит, вместо 3-х, четыре части, несмотря на убористый шрифт От<ечественных> зап<исок>.
Сегодня мы обедали у Тургенева и наелись ужасно, по обыкновению. Вспоминали Вас и бранили, что Вы не здесь. Он всё по княгиням да по графиням, то есть Тургенев: если не побывает в один вечер в трех домах, то печален. Нового ничего нет.
В ожидании скоро видеть Вас, прощайте.
Жму Вашу руку
И. Гончаров.
В письме к Мессу я немного распространился о Вас: это ничего, лучше поможет.
И. С. ТУРГЕНЕВУ
28 марта 1859. Петербург
28 марта 1859.
...A propos - о дипломатах и дипломатии. Садясь в вагон у Знаменья на станции и прощаясь со мной, Вы мне сказали: Надеюсь, теперь Вы убедились (по поводу нашего разговора накануне), что Вы не правы, и потом прибавили Ваш обыкновенный refrain: Спросите у N.
... Through the soiled snow walked miners, stumbling along silently and with blackened faces. In their bare hands they carried dinner pails. The McGregor boy, tall and awkward, and with a towering nose, great hippopotamus-like mouth and fiery red hair, followed Uncle Charlie, Republican politician, postmaster and village wit to the door and looked after him as with the loaf of bread under his arm he hurried along the street. Behind the politician went the minister still enjoying the scene in the bakery. He was preening himself on his nearness to life in the mining town. "Did not Christ himself laugh, eat and drink with publicans and sinners?" he thought, as he waddled through the snow. The eyes of the McGregor boy, as they followed the two departing figures, and later, as he stood in the door of the bake- shop watching the struggling miners, glistened, with hatred. It was the quality of intense hatred for his fellows in the black hole between the Pennsylvania hills that marked the boy and made him stand forth among his fellows. In a country of so many varied climates and occupations as America it is absurd to talk of an American type. The country is like a vast disorganised undisciplined army, leaderless, uninspired, going in route-step along the road to they know not what end. In the prairie towns of the West and the river towns of the South from which have come so many of our writing men, the citizens swagger through life. Drunken old reprobates lie in the shade by the river's edge or wander through the streets of a corn shipping village of a Saturday evening with grins on their faces. Some touch of nature, a sweet undercurrent of life, stays alive in them and is handed down to those who write of them, and the most worthless man that walks the streets of an Ohio or Iowa town may be the father of an epigram that colours all the life of the men about him. In a mining town or deep in the entrails of one of our cities life is different. There the disorder and aimlessness of our American lives becomes a crime for which men pay heavily...
