..Вас обоих вместе на цепь - то посадить!.. Тут видимое дело: человека надо скорей водой...ушата два вылить, а она его расспрашивает.. бобы с ним разводит!...
Лицо бритое, лысый, в парике - женихи Лизы Иеронимус-Амалия фон Курцгалоп, гидропат. Лет 48-ти; худой, длинный; лицо морщинистое; волосы жидкие, вылезшие: оттого лоб его высокий...
Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, ..
«Фрегат Паллада. Том 1», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Фрегат Паллада. Том 2», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Хорошо или дурно жить на свете», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Обрыв. Часть первая», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Обрыв. Часть вторая», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«По Восточной Сибири. В Якутске и в Иркутске», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Гончаров Иван Александрович
Очерки
Иван Савич сидел после обеда в вольтеровских креслах и курил сигару.
Ему, по-видимому, было очень скучно. Он не знал, что делать. Для
препровождения времени он то подожмет ноги под себя, то вытянет их во всю
длину по ковру, то зевнет, то потянется, или стряхнет в чашку кофе пепел с
сигары и слушает, как он зашипит; словом, он не знал, что делать со скуки.
Ехать в театр еще рано, в гостях он быть не любил. В передней храпел слуга,
у ног спала собака. Всё сердило Ивана Савича, и эта досада простиралась и
на лакея и на собаку. Иван Савич уже попотчевал двумя пинками Диану,
которая сунулась было лизать ему руку. Она, свернувшись, легла на ковер и
чуть-чуть дрожала, только по временам открывала один глаз и искоса
поглядывала на своего господина.
- Авдей! - закричал он.
- Че-о изволит... - впросонках пробормотал тот.
- Не храпи! Эк ты храпишь: за две комнаты слышно. Храпенье
прекратилось; место его заступила продолжительная, энергическая зевота с
прибавочными звуками: ге! ге! ге!
- Не зевай или зевай как следует, про себя! - закричал Иван Савич.
Воцарилось молчание, но ненадолго. Поднялся сухой, продолжительный
кашель. Приятель мой пожал плечами.
- Вот, кашлять стал! Не можешь посидеть смирно? А отчего кашель?
оттого, что всё по сеням да по двору таскаешься в одном жилете. Говорил
тебе: нет, не слушаешься. Ну смотри у меня и спи на дворе, а здесь я
кашлять тебе не позволю.
После этого увещания оба замолчали, и Иван Савич опять принялся за
свои занятия: за вытягивание и поджимание ног, за стряхивание пепла и проч.
Вдруг в зале послышались шаги Авдея. Он явился в кабинет и стал у
дверей. То был низенький, плешивый, пожилой человек. Волосы у него на
затылке были с проседью.
- Что тебе надо? - спросил Иван Савич.
- Я забыл вам сказать: дворник давеча говорил, что на вас хотят
жаловаться...
- Кто? кому? - с испугом спросил Иван Савич.
- Хозяину жильцы.
- Жильцы? хозяину? - Да-с: слышь, женскому полу проходу не даем...
- Цс! что ты, дурак, орешь!
- Да-с.
... Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Through his teeth, he slowly said (After bowing left and right): "Why, I never slept all night! And I really wonder whether There was ever colder weather! It was cold, I'd have you know- I kept running to and fro- Wasn't it a chilly night! But, then, everything's all right. " And his father said with pleasure: "You, Gavrilo, are a treasure."
Evening once again drew near, Now the third should don his gear, But he never turned a hair, Sitting on the oven there, Singing with his foolish might: "0, you eyes, as black as night!" Then to coax and beg Ivan Both the elder sons began; Bade him go and guard the grain; They grew hoarse-but all in vain. Father finally said: "Here, You just listen, Vanya dear, Go on watch, and if you do, This is what I'll do for you: I shall give you beans and peas, And some pictures, if you please."
At these words, Ivan climbed down, Donned his coat of russet brown, Pocketed a lump of bread And on sentry-go he sped.
Night fell and the white moon rose. On his beat Ivan now goes, Looking sharply all around; Then he sits upon the ground, Munching slowly at his bread, Counts the bright stars overhead. Suddenly, a neigh resounded- To his feet our sentry bounded; Peering round with shaded eyes, In the field a mare he spies. Now, this mare, I'd have you know, Whiter was than whitest snow, Silken mane in ringlets streaming To the ground, all golden gleaming...
