Молодой человек читает, темноволосая лыжница (она назвалась Стеллой) обменивается банальностями с рыжей дамой. - Я лично предпочитаю Локарно, а не Лугано...
.. Помолимся же вместе о том, чтобы всем сердцем в нее поверить. 6 июля 1904 г. Годы проходят!..
Кроме того, такой ящик хорошо вентилируется, он легок и удобен. Тем, кто намерен длительное время пользоваться одним и т..
На мой взгляд, это была одна из тех горячих и восприимчивых натур, которые привыкли приписывать обыкновенно искренним и самобытным художникам. Такие натуры встречаются нередко - я их наблюдал везде, где они попадались: и в своих товарищах по перу, и гораздо раньше, начиная со школы, наблюдал и в самом себе - и во множестве экземпляров - и во всех находил неизбежные родовые сходственные черты, часто рядом с поразительными несходствами, составлявшими особенности видов или индивидумов. Все эти наблюдения привели меня к фигуре Райского в романе "Обрыв", этой жертве своего темперамента и богатой, но не направленной ни на какую цель фантазии. Последняя была в нем праздною, бесполезною силой, и, без строгой его подготовки к какому бы то ни было делу, разрешалась у него только в бесплодных порывах к деятельности и уродовала самую его жизнь. Но другие, богато одаренные натуры, став твердой ногой на почве своего призвания, подчиняют фантазию сознательной силе ума и создают целую сферу производительной деятельности. Так было и с Белинским. Но напрасно приписывать избыток фантазии и восприимчивость только художническим натурам. Не одним художникам нужно творчество: это я говорю вопреки мнению Белинского, или, по крайней мере, вопреки его словам, не раз слышанным мною от него, что "Бог дал человеку быть творцом только в искусстве". Тут есть нечто недосказанное. Совершенно справедливо, что в искусстве художник создает или изобретает сходства и подобия, т. е. образы существующего или возможного в природе, а в сфере знания ученый только угадывает или открывает скрытые законы или готовые истины. Но, сколько мне кажется, в процессах самого этого угадывания или этих открытий действуют также изобретательные или творческие силы и приемы. Не один Ньютон наблюдал падающие с дерева яблоки и не один Фультон видел, как привскакивает крышка на чайнике от пара - однако не угадывали же другие законов тяготения или парового движения, - следовательно, и тот и другой были как бы творцы этих законов. Таким образом, нервозность, т. е. тонкие и чуткие нервы, а вследствие этого впечатлительность и помощь фантазии присущи, как необходимый элемент, всякой работе, требующей инициативы мысли и изобретательной производительности, не говоря уже о науке, искусстве, но даже в ремеслах, чему мы видим немало примеров. Талантливый ремесленник, с помощью этой же фантазии, делает новые, смелые шаги в ремесле и иногда возводит его на степень искусства. Чуткость нерв и фантазии в художниках (живописцах, поэтах, актерах) только разнообразнее и капризнее проявляется, по самому свойству и натуре их дела, по образу жизни и прочим условиям.
...
Я не буду говорить о том, в чьих и каких сердцах они отзываются... Везде
есть всякие люди... Но все-таки болеет и радуется (когда есть чему) за всю
Россию один только Петербург.
Потому-то и жить в нем трудно. На улицах благоустройство, порядок;
городовые вежливы, увеселений много, материальные трудности жизни не больше,
чем в других больших городах. Смертность, вопреки установившемуся
предрассудку, не большая, чем везде в России (в Петербурге 37, в Москве 36,
в Орле что-то около 60 на тысячу), дает прямое указание, что Петербург не
особенно страдает. У немцев смертность меньше, но гнилые немцы нам, конечно,
не указ. Не знаю, как полагают на этот счет московские патриоты, а я так
готов предположить, что слишком малая смертность показывает трусость и страх
смерти: доблестный славянин вряд ли унизится до забот о том, чтобы довести
смертность в своей стране до 17 на тысячу, как какой-нибудь голоногий
шотландец или селедочник-датчанин. Поэтому я сравниваю Петербург только с
русскими городами. А по сравнению с ними он еще, слава богу, ничего. Но жить
в нем труднее, чем где-нибудь, не по внешним условиям жизни, а по тому
нравственному состоянию, которое охватывает всякого думающего человека,
попавшего в этот большой город. Здесь, в Маркизовой луже (так прозвали
Невскую бухту Финского залива во времена морского министра маркиза де
Траверсе, который за свое долголетнее управление нашим флотом в
александровские времена, как говорят, ни разу не вывел его из этой бухты),
живешь, кажется, вдали и от Старобельска и от Вилюйска, а принимаешь,
невольно принимаешь, и старобельские и вилюйские интересы так близко к
сердцу, как вряд ли принимают их сами жители этих богоспасаемых городов...
