е - ничто в сравнении с этими гонками, которые повторяются все чаще и чаще и, главное, без всяких серьезных на то причин; я все не могу понять, вызвано ли это, как утверждает моя свояченица..
Поскольку я уже успел докурить свою "Сикисима" и даже выбросил окурок, опасаться мне было нечего, и я спокойно раскрыл конспекты...
Однажды он встретил обладателя белых зубов, когда тот ехал по улице, разбрасывая резиновыми шипами мелкий щебень. Андрей Николаевич..
Комическое и трагическое в романе И. Гончарова «Обломов»
Я считаю, что “Обломов” Гончарова — это роман-трагикомедия: в нем много трагического, но немало и комических сцен, где автор смеется во весь голос. Одна из главных трагедий этого произведения — трагедия самого Обло-мова, главного героя повествования. Илья Ильич Обломов — потомственный дворянин, молодой человек 32—33 лет. Автор дает нам его портрет: “Это был человек среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи”. Гончаров показывает читателю во всех подробностях быт Обломова, дает нам понять, что это человек нравственно погибающий. “По стеклам лепилась паутина, напитанная пылью; зеркала... могли служить скрижалями для записывания на них по пыли заметок на память”; “Лежанье у Ильи Ильича было его нормальным состоянием”. Но почему же один из героев романа, морально чистый, честный, добрый, сердечный Обломов, нравственно умирает? В чем причина этой трагедии? По словам Добролюбова, “Обломовка была почвой, на которой росла обломовщина; гнусная привычка получать удовлетворение своих желаний не от своих усилий, а от других, развила в нем апатическую неподвижность и повергла его в жалкое состояние нравственного раба”. В этом и есть трагедия Обломова. Он, еще недавно чем-то увлекавшийся, медленно, но верно погружается в страшную трясину апатии. И никто уже не может вернуть его к жизни, возродить в нем интерес к этой жизни. Трагичен в какой-то степени и Штольц. На первый взгляд, это новый, прогрессивный, почти идеальный человек, но он скучен и жалок в своей искусственности. В отличие от Обломова, доброго и сердечного, автор описывает нам Штольца как некую машину: “Он был весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь. Он худощав; щек у него почти вовсе нет, то есть есть кость да мускул... цвет лица ровный, смугловатый, и никакого румянца”. Читая роман дальше, мы приходим к выводу, что трагедия Штольца — в его ненатуральности, он почти никогда не волнуется, не переживает событие сильно. Гончаров неоднозначно относится как к одному, так и к другому герою. Осуждая лень и апатию Обломова, автор тем не менее в душевности, доброте, сердечности видит антитезу суете и тщеславию столичного чиновничьего общества. И хотя он рисует почти идеальным образ Штольца, в нем чувствуется какая-то однобокость, неестественность. Итак, Гончаров убедительно доказал читателю, что Обломов и Штольц — два совершенно разных человека. Я считаю, что истоки трагедии обоих героев — в их воспитании. Обломовцы — хранители традиций древности. Так же, как Обломов, проводили свое время и его отец, дед, прадед; из поколения в поколение передавалась обломовская утопия, представление о человеке, гармонично сосуществующем с природой. Трагедия здесь заключается в том, что мечта Обломова под напором цивилизации переходит в разряд невозможных. Причина неестественности Штольца — также воспитание, на этот раз “правильное”, рациональное, бюргерское. Я считаю, что трагедия может быть не только в том, что герой умирает, но и в том, что он живет строго по плану, его жизнь расписана по минутам. В жизни Штольца нет никаких неожиданностей, интересных моментов. Она— как точный график времени отправления поездов, а сам он поезд, идущий строго по расписанию, хотя и очень надежный, но все же искусственный. Его идеал — достижение материального достатка, комфорта, личной устроенности. Прав Чехов, который писал: “Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что он великолепный малый, а я ему не верю... Наполовину он сочинен, на три четверти ходулен”. Трагична дальнейшая судьба Захара: он сделался нищим. “Все лицо его как будто прожжено было багровой печатью от лба до подбородка. Нос был, сверх того, подернут синевой. Голова совсем лысая; бакенбарды были по-прежнему большие, но смятые и перепутанные... На нем была ветхая шинель, у которой недоставало одной полы, он был одет в галоши на босу ногу, в руках держал меховую, совсем обтертую шапку”. После смерти хозяина Захару некуда было идти. Все его помыслы были связаны с Ильей Ильичей, которого он искренне любил. Но в то же время в романе есть очень много сцен, над которыми читатель смеется от всей души. Многие из них касаются взаимоотношений Захара и Ильи Ильича. Достаточно вспомнить сцену в конце первой части произведения, как слуга будил своего хозяина. Или, скажем, сцена в начале второй части, на обеде у Ольги. Обломов, волнуясь, набрал себе столько печенья, что все гости начали поглядывать на него и ждать, как он будет все это есть. До сих пор читатели восхищаются замечательным романом Ивана Александровича Гончарова, в котором комическое неотделимо от трагического, как, впрочем, и все в нашей жизни.
Тем временем:
... Одни, не сомневаясь в могуществе России, смотрели на эту отдаленную грозу с равнодушием людей, уверенных, что буря промчится мимо. Другие - и, к сожалению, также русские, - трепеща пред сей воплощенной судьбою народов, желали мира, не думая о гибельных его последствиях. Кипящие мужеством юноши ожидали с нетерпением войны. Старики покачивали сомнительно головами и шепотом поговаривали о бессмертном Суворове. Но будущее скрывалось для всех под каким-то таинственным покровом. Народ не толпился еще вокруг храмов господних; еще не раздавались вопли несчастных вдов и сирот и, несмотря на турецкую войну, которая кипела в Молдавии, ничто не изменилось в шумной столице севера. Как всегда, богатые веселились, бедные работали, по Неве гремели народные русские песни, в театрах пели французские водевиля, парижские модистки продолжали обирать русских барынь; словом, все шло по-прежнему. На западе России сбирались грозные тучи; но гром еще молчал. В один прекрасный летний день, в конце мая 1812 года, часу в третьем пополудни, длинный бульвар Невского проспекта, начиная от Полицейского моста до самой Фонтанки, был усыпан народом. Как яркой цветник, пестрелись толпы прекрасных женщин, одетых по последней парижской моде. Зашитые в галуны лакеи, неся за ними их зонтики и турецкие шали, посматривали спесиво на проходящих простолюдинов, которые, пробираясь бочком по краям бульвара, смиренно уступали им дорогу. В промежутках этих разноцветных групп мелькали от времени до времени беленькие щеголеватые платьица русских швей, образовавших свой вкус во французских магазинах, и тафтяные капотцы красавиц среднего состояния, которые, пообедав у себя дома на Петербургской стороне или в Измайловском полку, пришли погулять по Невскому бульвару и полюбоваться большим светом. Молодые и старые щеголи, в уродливых шляпах a la cendrillon (в стиле золушки (фр.).), с сучковатыми палками, обгоняли толпы гуляющих дам, заглядывали им в лицо, любезничали и отпускали поминутно ловкие фразы на франц..
