"К тому все и шло", -- подумали оба. Для Блена это была единственная возможность прояснить ситуацию, а для Гредзинс..
В самом последовательном сне всегда бывают какие-то перерывы в действии.- Я ничего не помню из того, что случилось в ближайшие дни после моего признания...
Но после смерти сестры Рахили, как бы опровергая «коричневую» реальность Германии, реальность войны, арестов, расстрелов, Доносов, на могиле монахини сами собой вырастают розы...
Андрей Штольц — надуманность образа (роман «Обломов»)
Эпиграфом к статье "Что такое обломовщина?" Добролюбов избрал полные глубокого смысла слова Гоголя из второго тома "Мертвых душ": "Где же тот, кто бы на родном языке русской души умел бы сказать нам это всемогущее слово "вперед"? Веки проходят за веками, полмильона сидней, увальней и болванов дремлет непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произнести его, это всемогущее слово..." Вопрос, поставленный в эпиграфе, вопрос об активном историческом деятеле, о подлинно положительном герое литературы волновал все передовое русское общество. И роман Гончарова, и статья Добролюбова со всей непреложностью отвечали, что такими деятелями, такими героями уже не могли быть ни Онегины, ни Печорины, ни тем более Обломовы. Тогда кто же в романе Гончарова мог хоть в какой-то мере претендовать на звание такого деятеля?
На первый взгляд таким героем в романе является Андрей Штольц, верный и хлопотливый друг Обломова. К этому выводу склоняет нас и автор романа. Действительно, Штольц деловит и энергичен по натуре. Еще в детстве отец приучает его к самостоятельности, прививает ему лю бовь к труду. Он активно овладевает знаниями, много читает. Штольц хорошо знает и практическую сторону жизни, его не проведет какой-нибудь пройдоха, как это сделал Иван Матвеевич с Обломовым. Он не сидит сиднем дома — он постоянно в разъездах по стране, бывает по делам за границей. Вместе с тем это не сухарь, не узкий делец; Штольц ценит музыку, способен на крепкую дружбу, горячо умеет любить. Обо всем этом говорится в романе. Однако читатель не убеждается в полной жизненности этого образа. Мало привлекает нас и деятельность Штольца.
Штольц занят частным предпринимательством, он — буржуазный делец. То, что Гончаров увидел в жизни таких дельцов, — несомненная заслуга писателя. Но автор романа наградил этого буржуа не присущими ему добродетелями, это придало герою черты ходульности и неубедительности. Подобными недостатками страдают родственные Штольцу герои и в других романах Гончарова: Петр Адуев в "Обыкновенной истории", Тушин в "Обрыве". А. П. Чехов впоследствии резковато, но в целом правильно сказал о Штольце: "Штольц не внушает мне никакого доверия. Автор говорит, что это великолепный малый, а я не верю. Это продувная бестия, думающая о себе очень хорошо и собою довольная. Наполовину он сочинен, на три четверти ходулен".
Однако и в романе есть указания на ограниченность Штольца. Гончаров, как правдивый художник-реалист, не мог не отметить ущербности, узости идеалов Штольца. А идеал его — достижение материального достатка, комфорта, личной благоустроенности. Изображая идиллическую жизнь Штольца, достигшего своих целей, писатель так рисует распорядок дня его семьи: "Вставали они хотя и не с зарей, но рано; любили долго сидеть за чаем, иногда даже будто лениво молчали, потом расходились по своим углам или работали вместе, обедали, ездили в поле, занимались музыкой... как все, как мечтал и Обломов..." В этих словах заключен, в сущности, весьма суровый приговор Штольцу.
Еще яснее идейная ограниченность Штольца обнаруживается в его ответе Ольге, ставшей его женой, но отнюдь не успокоившейся в своих исканиях: "Мы не Титаны с тобой... мы не пойдем, с Манфредами и Фаустами, на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова, склоним головы и смиренно переживем трудную минуту..." Нет, это не слова деятеля, о котором мечтала молодежь, мечтала Ольга, о котором говорится в эпиграфе к статье Добролюбова.
Тем временем:
... Я упоминаю о них только потому, что так было. Я обогнул пятна крови, пересек бульвар и вошел в парк. Справа, за оголившимися кустами сирени, снежный наст был порушен. Вечерами в непроглядной тьме мы со Стефани там обнимались, ласкались, я запускал руки под ее енотовую шубку, под свитер, под юбку, мы целовались без удержу - подростки они и есть подростки. Ее енотовая шапка с хвостом сползала на затылок. Она распахивала отдающую мускусом шубу, я прижимался к ней поплотнее. На подходе к школе мне пришлось набавить шагу, чтобы проскочить до последнего звонка. Дома меня строго предупредили: никаких неприятностей с учителями, никаких вызовов к директору - не то сейчас время. Так что правил я не нарушал, хотя уроками манкировал. При том что все деньги, какие мне удавалось раздобыть, тратил в книжном магазине Хаммерсмарка. Я прочел "Манхэттенскую переправу" [роман Джона Дос Пассоса (1896-1970)], "Огромную камеру" [основанный на автобиографическом материале роман Эдуарда Э.Каммингса (1894-1962)], "Портрет художника" ["Портрет художника в юности" - роман Джеймса Джойса (1882-1941)]. Был членом Cercle Francais [французского кружка (фр.)] и Дискуссионного клуба старшеклассников. Сегодня в клубе предполагали обсудить, правильно ли поступил фон Гинденбург, поручив Гитлеру формирование нового правительства. Но теперь я не мог больше посещать заседания клуба: после школы я работал. На этом настоял отец. После уроков по дороге на работу я зашел домой перехватить кусок хлеба с висконсинским сыром и посмотреть, не проснулась ли мама. Перед смертью ей давали сильные снотворные, и с ней почти не удавалось поговорить. У ее изголовья стояла высокая квадратной формы бутылка с прозрачно-красным нембуталом. Цвет его не менялся - казалось, он никогда не замутится. Мама уже не могла сесть, чтобы ей помыли голову, и волосы ее были коротко острижены. От этого казалось, что черты ее лица заострились, губы стянулись. Дыхание у нее было хриплое, сухое, затрудненное. Шторы приподняли до половины. По их низу шли обшитые белой бахромой фестоны. Лед на улицах был грязно-серого цвета. У деревьев высились сугробы. Стволы мертвенно чернели. Ограждавшая их от зимы шершавая, точно крокодилий панцирь, кора собирала на себе всю копоть...
